Сказка про Бабу Ягу 41 Яга

Визит Лешего странным образом всколыхнул в памяти Яги образ девочки Даши — той самой, что летом водила их по городу и приглашала к себе домой, показывая шумные и пыльные улицы так, будто видела в них цель жизни. И тут в груди у Яги шевельнулось знакомое озорное чувство — старое, колючее, будто крапива по краю тропинки. Ей вдруг захотелось по-стариковски, по-ведьмински вредничать, снова припугнуть девочку, как в те дни, когда мир казался проще, а шалости — безвредными.

 

В город Яга лететь не собиралась — не по годам ей уже носиться над крышами да пугать прохожих. Вместо этого она принялась шарить по полкам, заваленным старым хламом: там пылились склянки с высохшими настоями, треснувшие гребни, лоскуты ткани, пахнущие временем. Наконец пальцы её сомкнулись на чём-то твёрдом и угловатом — это была старая кость, потемневшая от лет, будто впитавшая в себя шёпот забытых заклинаний.

Яга склонилась над ней, прошептала слова, тяжёлые и вязкие, словно смола, и воздух вокруг кости дрогнул. Из неё поднялась неясная тень — не чёрная, не серая, а будто сотканная из сумрака, из тех минут, когда день уже ушёл, а ночь ещё не вступила в свои права. Тень вилась, обретая форму, и в ней проступали смутные очертания чего-то древнего и бесприютного.

— Что прикажешь, хозяйка? — прозвучал голос, не из уст, а будто из самого воздуха, тихий и скрипучий, как ветка старого дерева под собственным весом.

Яга прищурилась, в глазах её мелькнула искорка лукавства:

— Найди владелицу этой вещички и напугай её. Даю тебе силу до полуночи бродить по миру живых. Пусть она почувствует, как по спине пробегает холодок, как тени в углу становятся чуть длиннее, чем положено. А потом возвращайся и расскажешь, как пугала.

С этими словами Яга натянула на кость резинку для волос — ту самую, которую Даша потеряла, когда была вынуждена ночевать в домике бабы Яги. Резинка была простенькая, с крошечными блестящими бусинками, и от неё ещё веяло запахом девочки — лёгким, живым, совсем не ведьмовским.

— Слушаюсь и повинуюсь, хозяйка, — прошептала тень, и голос её стал ещё тише, почти неслышным, будто растворяясь в воздухе. Она скользнула из домика Яги, словно струйка дыма, потянувшаяся к щели в двери, и устремилась в сторону города, где огни фонарей дрожали в морозном воздухе, а улицы ждали чего-то необычного.

А Яга, обрадовавшись сотворенной пакости, словно очень полезное дело сделала, решила прилечь на тёплую печь отдохнуть, погреть свои старенькие косточки.

 

Тень мигом долетела до девочки — будто тёмная струя воздуха, подхваченная порывом ветра, скользнула по улицам и настигла троих подружек. Те шли по городу в сторону дома, болтали, смеялись, и их дыхание вырывалось белыми клубами в морозный воздух, а шаги звонко отбивали ритм по заледеневшей мостовой.

Тень, хоть и не знала ни тепла, ни холода, ни настоящей радости, всё же ощутила что-то похожее на восторг. Ей нравилось предвкушение страха, как хищнику нравится запах добычи. А тут — не одна девочка, а сразу три! Значит, будет больше этого сладкого, густого чувства, и старуха Яга наверняка похвалит. Может, даже подарит ещё немного времени в мире живых — а тень так любила эти мгновения, когда можно скользить между фонарями, касаться холодных крыш, чувствовать, как ветер шевелит её рваные края. Здесь, среди огней и голосов, она ощущала себя почти настоящей, почти живой — не то, что в том сером, беззвучном загробном мире, где не было ни света, ни движения, ни страха.

Она окружила девочек, раскинув длинные, словно сотканные из сумрака руки, вытянув их вверх, будто хотела накрыть небо. И тут же почувствовала его — страх. Он был липким, тягучим, как прилипшая к асфальту старая жвачка, и в то же время острым, как иголочки инея на ресницах. Тень жадно втянула его, будто глотнула воздуха, и от этого стала плотнее, темнее, её очертания проступили чётче, а края перестали расплываться. Этот страх был ей пищей, топливом, тем, что позволяло ей держаться в этом мире дольше, чем положено.

Девочки, почувствовав, как воздух вокруг стал тяжелее, а тени в переулках — длиннее, чем должны быть, сорвались с места и побежали. Их крики, топот сапожек по снегу, сбившееся дыхание — всё это было музыкой для тени. Она расхохоталась — смех её звучал как скрежет сухих веток в пустом лесу, как скрип замёрзших петель на старой калитке.

Но когда тень, опьяневшая от страха, решила последовать за Дашей прямо в дом, её вдруг что-то остановило. Невидимая, но невероятно прочная стена встала на пути — словно кто-то сильный и могучий, знающий древние слова, возвёл вокруг дома крепкий заслон. Тень попыталась проскользнуть в окно — но стекло будто оттолкнуло её, как вода отталкивает каплю масла. Она метнулась к крыше, надеясь пробраться сквозь черепицу, но воздух над домом стал густым, почти вязким, и не пускал её. Даже под землёй она попыталась пробраться — нырнула вниз, сквозь промёрзшую землю, к подвалу, но и там наткнулась на невидимый барьер, твёрдый, как камень, и холодный, как вечная мерзлота.

Оставалось лишь кружиться возле окна Даши, царапая тьмой стекло, и пытаться напугать её могильным голосом — тяжёлым, гулким, будто доносящимся из-под земли. Но девочка, сидя в тёплой комнате, не боялась. Она смотрела в темноту, и в её взгляде не было ужаса — только лёгкая грусть и какое-то спокойное понимание.

Подпитка исчезла. Без страха тень начала таять, словно утренний туман под первыми лучами солнца. Её голос становился всё тише, превращаясь в едва слышный шёпот, похожий на шорох сухих листьев где-то далеко-далеко. А потом и он пропал вовсе, растворившись в беспросветной мгле ночи, оставив после себя лишь лёгкое похолодание у окна — будто кто-то на мгновение задержал дыхание, а потом выдохнул и ушёл.

Ответить

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *