Одарив всякими лесными вкусностями друга своего сердечного — консервированным березовым соком, как живой водой, да грибами за семь шляпок, — отправила Яга Кащея восвояси. Тот, довольный, растворился среди крон деревьев на своем костяном драконе, а сама Яга уселась на завалинку и задумалась: как обещанное строители исполнять будут?
С любопытством она наблюдать стала. А чтобы любопытство не погубило кошачьим поводком её старую тайну, накинула на плечи тень невидимости и каждый день наведывалась к лесорубам — тихая, как листопад, да злобная, как оса под осень.
И мелкие подляночки им делала.
То инструмент какой заворожит — пила, что ли, или топор — что никто его не видит, пока не запнётся о него, как о судьбу. То дерево заставит валиться не туда, куда лесорубы его валят, а в другую сторону — куды оно само желает. Лесорубы кряхтят, за голову хватаются, а Яга под кустом хихикает: скрипучим, старушачьим смехом, от которого у сорок перья дыбом.
И всё же — под таким-то пристальным присмотром! — лесорубы успели закончить запланированный участок. Как раз в километре от её полянки рубить перестали. Вздохнула Яга, да обрадовалась рано.
А там и зима наступила — с её снегами, вьюгами и морозами, что трещат по земле, как кости. Только и успели люди, что вывезти брёвна да ветки измельчить в адски шумной машине — ревела она на весь лес, будто сотня рассерженных бабок-ежек в одном котле.
Два дня тишины безмятежной дали надежду, что так зима и пролетит в тишине да благодати. Да только настроилась Яга на жизнь тихую да спокойную, как в бурой берлоге, — как со стороны посёлка лесорубов начались какие-то стуки. Да такие ритмичные и постоянные, что днём, что ночью, что рано утром: тук… тук… тук… Как будто сам лес по груди себе стал стучать — то ли на помощь зовёт, то ли грозится.
Собралась Яга вновь глядеть, что они там такое делают. Ну а как иначе? Они же спать бабуле мешают!
Пришла — ахнула. На заимке лежала большая куча каменных брёвен. Серых, гладких, один в один — как будто гигантская ложка накрутила теста да колбаской скатала. А рядом — новая машина, железная, длинная, с клювом. Именно от неё и шли ритмичные стуки.
Машина заколачивала каменные брёвна в землю. Своим клювом-молотом бьёт — а бревно всё глубже и глубже в мёрзлую землю входит. И не ржавое оно, и не гнилое — каменное снаружи, железное внутри.
Яга долго бродила вокруг, с сучком в руках да с мыслями в голове: как бы пакость этой машине сделать? То шепнёт заклятье, то вокруг оботрёт-облетает — да всё без толку. Не слушается машина ни заклинаний, ни наговоров: у неё ни души, ни страха, ни совести — одно железное упрямство.
От злости пнула Яга каменный столб — тот, что уже почти полностью вошёл под землю. Да только себе хуже сделала: больно ноге стало — так, словно и не по камню она пинала, а по железу. Да оно и не мудрено: ведь это железобетонная свая, разве их пинают лёгкой обувью в виде лаптей из липы?
— Ой-ой-ой… — охала Яга, прискакивая на одной ноге. — Ну и ну… Прогресс, что ли, под названием «прогресс» …
Так и ушла, хромая, Яга в свой любимый домик. Курочка на пороге встретила её сочувственным квохтаньем, а печь — тёплым светом.
— Неужели они всю зиму шуметь будут? — ворчала Яга, укрываясь полушубком. — Совсем никакого покоя от этих горе-строителей!
И решила она: заколдовала свою полянку — скрыла её пологом тишины. Полог разошёлся над деревьями тонким-тонким, как туман над рекой, и звуки строителей уже не долетали сюда.
Только одно осталось непонятным Яге: полог тишины — преграда для звука. А стук тот… то ли вправду стал тише, то ли — вот чудеса-то — всё равно стучится где-то внутри, в самой косточке, да так тоскливо и горестно на душе становится, словно обманули ее в самых лучших ее мечтаниях…