Думаете, Кикимора спокойно жила да радовалась, что не дойдут до её болота строители-лесорубы? Как бы не так! Шум — тот самый, ритмичный, долбящий, как дятел-великан по железному дереву, — был слышен и в её стороне. И не раз приходилось ей, завернувшись в полог невидимости, брести смотреть, как растёт железобетонный лес на месте будущего здания.
Странное дело: ни снег, ни морозы не могли остановить это железное чудище. Метель хлещет, иней по-крупному стелется — а машина всё стучит да стучит, будто время она не признаёт. Лишь два человека управляли ею, выходя иногда из домика на окраине посёлка. Один домик и теплился во всей округе светом — да дымил по утрам и вечерам трубой, как единственное живое существо на пустыре.
«Как же сами люди в этом шуме спят-то?» — удивлялась Кикимора. Она в нескольких километрах от стройки живет — и то неспокойно ей: в боку дрожь, в ушах зуд. А они — совсем рядом, у самого рёва. Неужели привыкли? Ну не верит Кикимора, что к такому шуму привыкнуть можно. Привыкнуть можно к болотной гнили, к хвойному духу, к кваканью по ночам — а вот к железному стуку ни душа, ни ухо не лягут.
В конце концов и ей пришлось засучить рукава да приняться за старое: достала свою книгу заклинаний — толстую, растрёпанную, с закладками из сухих листьев — и установила полог тишины вокруг болота. А то так и лягушки со страху вымрут, останется болото без привычной лягушачьей музыки. А какая же болотная жизнь без кваканья? Не жизнь в болоте, а уныние да тоска болотная.
Сразу легче стало Кикиморе. Лишь небольшая дрожь от земли ещё оставалась — неуклюжими рывками пробегала по корням да кочкам, — а по воздуху звуки уже не долетали до её домика. Сон ночной нормализовался, по утрам настроение улучшилось: на снежинки, что кружатся и сверкают, вновь любоваться начала.
Но совсем посещать стройку она не прекратила. Пару раз в месяц обязательно в ту сторону пройдётся — посмотрит, как адская машина работает. Встанет задеревом или из-за куста глядит, глазами сверкает: завораживало в этом чудище металлическом что-то жуткое и гипнотическое — как огонь в русской печи или вьюга за окном.
Пусто в зимнем лесу. Ни одной птички — ни синички, ни свиристели. Ни заячьего следа на белом полотне снега. Даже мышки куда-то в другое место зимовать сбежали — сметливо, ушки на макушке, заранее всё почувствовали. Вся лесная живность боится этих звуков: то ли зверь их напугал, то ли не зверь — но точно не своё, не лесное.
Лишь бабули со старым Лешим на своих местах остались. Сидят да от неизведанного страха трясутся — как осины на ветру, будто предчувствуют: не к добру это всё, не к добру железный лес растёт…
Хоть и договорился Кащей, что не тронут строители их жилье, а на душе все же было погано из-за непривычного течения жизни в какие-то тартарары, неизведанные и непонятные.